| *** |
[Июл. 2, 2009|01:23 pm] |
ТК
Скрипят суставы и кровать,
Какие-то идеи.
И больше не с кем воевать,
Хотя вокруг злодеи.
Из окон живностью несет
И шагом стариковским
Идет усталый Дон Кихот
По рюмочным московским. |
|
|
| Митя-бизнес |
[Июл. 2, 2009|01:14 pm] |
В одном посёлке городского типа в смутные годы при Доме культуры ткачей имени Николая Островского открыли детское кафе "Островок".
И вот, стали люди замечать, что через два дня на третий ходит в кафе чужой человек. Придёт часу в шестом, сядет за столик у окна, закажет водки сто грамм и пирожок с печёнкой. Потом стопку пирожком прикроет, достанет книгу в чёрном кожаном переплёте, да не открывает, а всё сидит, в окно смотрит.
Целый месяц так продолжалось. Народ в посёлке терпеливый, тихий. Разное видел. Наконец Фёдор-официант не выдержал. Подошёл к чужому и говорит в пол:
- Чего сидишь? Сам, - говорит, - розовый, а книга у тебя чёрная. Шёл бы ты наружу.
Чужой рукою по окну провёл медленно, потом к Фёдору-официанту повернулся и палец ему показывает.
- Стёкло, - говорит, - у вас грязное. Закоптилось. Помыть надо.
- А ты, - отвечает Фёдор, - санэпидстанция, что ли? Чего тебе стекло? Наружу иди, говорю.
- Не кипятись, Фёдор, - чужой ему улыбается. - Лучше присядь, водочки со мной выпей.
И из-за толстой своей книги вторую стопочку выдвигает.
- Глумишься, что ли? - Фёдор спрашивает. - Если я с тобой водки выпью в рабочее время, меня отсюда навсегда выставят. Хозяин у нас суровый.
- Ты ведь, парень, обидеть меня собирался. А не вышло. Я не обидчивый. И откажешься - не обидишь. Да только холуйским местом ради живого человека не рискнуть - это ж как себя не уважать надо? Смотри, потом стыдно будет.
Взял чужой Фёдора на слабо. Сел тот за стол, стопку покрутил между пальцами.
- Как хоть звать тебя? - спрашивает.
- Зовут меня Митя-бизнес, - отвечает чужой. - Митя-бизнес, даритель предвечных радостей.
- Ну, будь здоров, Митя, - Фёдор сказал, махнул стопку, поднялся, да и рухнул на пол.
Думали, мёртвый - нет, просто пьяный вусмерть. Вытащили Фёдора на плечах, уложили на скамеечку, а он хохочет да орёт - "под вечерок путь недалёк! под вечерок путь недалёк!", а после что-то уж совсем неприличное.
Хотели люди чужому морду набить. Но побоялись.
Два дня Фёдор пропадал. Хозяин, понятно, не искал его, нанял нового, Фёдора же обещал по стенке размазать, как увидит.
А на третий день останавливается у кафе бордовая "девятка", выходит из неё Фёдор, с волосами напомаженными, в костюме с искрой, всем говорит "здравствуйте" и улыбается довольно.
- Откуда ты, Фёдор? - спрашивает народ.
- Из Ярославля, - тот отвечает. - Ресторан у меня там. Большие всё люди обедают. Отцы города. Европейская кухня, отдельные кабинеты, цены в скв. Не абы что.
Потом рукою всем помахал, сел в "девятку" и уехал навсегда.
С тех пор повелось - кого чужой за свой стол посадит, водкою угостит, у того жизнь повернётся так, что и не мечтал прежде. Милицейский сержант Егоркин стал начальником областного ГАИ. Огородник Николай Ильич - лётчиком на международных авиалиниях. А безымянная учительница русского языка и литературы победила на конкурсе "мисс Европа". Тут её, понятно, все по имени узнали - да поздно.
Ну, порадовались за учительницу, и обратно забыли. Все забыли, только жених её бывший не забыл. А жених у неё заведовал отделом происшествий в газете "Ленинское знамя". Не последний человек был в посёлке. Журналист.
"Разоблачу, - думает, - прохвоста. Отомщу за разбитую любовь и материал в газете напечатаю. На две полосы".
Стал журналист следить за чужим. Сядет в кафе за колонною, кофе попивает и глядит на предмет всего подозрительного. Две недели следил - ничего путного не выследил.
Решил тогда - "пойду, мол, в лобовую атаку. И не такие передо мной раскрывались. Напою, и секрет его выпытаю".
Приходит чужой в кафе, книгу достал, а журналист к нему шасть за столик.
- Здравствуйте, - говорит, - уважаемый. Вот вы всех нас, жителей, угощаете, а я решил, отчего бы и вас не угостить. Уж не откажите в любезности.
- С удовольствием, - отвечает чужой. - Угощусь.
Заказал журналист поллитру, потом вторую, и давай чужому подливать. Беседу завязал степенную. Политическую. У самого привычка - едва только ветер в голове забродил. А чужой, вроде, уж и лыка не вяжет. Ну, - думает журналист, - настал момент.
- А вот ещё, - говорит, - я интересуюсь, как это у вас получается нашим людям предвечные радости дарить? Что за секрет такой? Не расскажете ли?
- Расскажу, - отвечает чужой. - Обязательно расскажу.
И голову на стол уронил.
Журналист его посадил обратно, по щекам легонько похлестал. Тот, вроде, очухался.
- Всё дело, - говорит, - в книге. Если в эту книгу чьё имя записать задом наперёд - всё самое заветное у того человека сбудется. До самой последней смерти. А сейчас, - говорит, - извините, малость проветриться надо мне.
Поднялся чужой и ушёл, шатаясь.
Журналист книгу со стола дёрнул. Всё, - думает - моя теперь книга. И счастье моё теперь.
А книга будто прикручена. Не отрывается.
Журналист в азарт вошёл. "Ну, ничего. Сейчас имя своё туда впишу. А чужому пожелаю, чтоб немедленно под машину попасть. Да насмерть. И все дела".
Распахнул книгу наугад. Думал, будут чистые страницы - а там жирными буквами слова неясные напечатаны. Одну только фразу успел взглядом выхватить:
"Он не знал, что делать, и бежал, оставляя позади себя огороды и задворки усадеб".
Журналист обратно книгу захлопнул. Зажмурился, в ладони лицо сунул, будто маленький. Страх его взял отчего-то.
"Может, - думает, - и правда, убежать".
Пересилил он страх, открыл глаза - нет книги. Пропала.
На скатерти ж будто северное сияние гуляет. А под ним - Райская Москва живёт. Девушки с косами вокруг головы сидят по бульварам, сложив руки на коленях. В метро люди друг другу стихи читают. Фонтаны красным вином бьют.
До утра глядел журналист на скатерть, не мог оторваться.
Вечером после работы опять в кафе пришёл, сел за столик - да, искрится Райская Москва.
Так с тех пор и ходит. Спился совсем, людям в глаза смотреть не может - а ходит.
Чужой же и вправду из посёлка насовсем исчез. |
|
|
| Блаженны люди... |
[Июл. 2, 2009|01:00 pm] |
Вышел из дому Ваню в садик отвести. А потом пошел в сквер почитать одного нашего Паисия Святогорца книгу «Письма». Сел на лавочку, открыл книгу: «Глава «Смирение». Ой, думаю, как замечательно! Читаю: «Блаженны люди, уподобившиеся смиренной земле, которая, хотя все её попирают, всех носит с любовью и питает с нежностью, как добрая мать, давшая нам вещество для нашей плоти при нашем сотворении. Также с радостью она принимает то, что мы бросаем на неё: от хороших плодов, до грязных помоев, которые она безропотно перерабатывает в витамины, щедро подаваемые ею вместе с её плодами как добрыми, так и злым людям без всякого различия».
- Шкр, шкр, шкр.
«Тю,- думаю, - что это!?»
А там девушка-дворник метет землю прямо у моего носа! «Ну, - думаю, - пусть, потому что я не сдамся!» И дальше читаю: «Оказывается, что смиренный человек – самый сильный в мире, потому что и побеждает, и поднимает множество тяжестей других людей с помощью своей лёгкой совести».
- Шкр, шкр, шкр….
Сижу, сцепив зубы.
- Дария Петровна! Вы совершенно не правы, если кормите своего кота только сухим кормом! Понимаете, если вы его и дальше станете кормить сухим кормом, то он у вас подохнет?
- Нет, Вера Семеновна! Вот уже пятнадцать лет мой Барсик ест только сухой корм!..
Смотрю от книги: пять или шесть бабушек пришли, сели на мою лавку и разговаривают. Причем, все – именно что с собаками! Мопсы, там, или кто-то ещё. И всё это гавкает, срёт и разговаривает! И «шкр-шкр» постоянно грохочет.
«Так, - думаю я, - Блаженны люди, уподобившиеся смиренной земле, которая, хотя все её попирают, всех носит с любовью и питает с нежностью, как добрая мать, давшая нам вещество для нашей плоти при нашем сотворении».
- А вы, Екатерина Семеновна, всё также покупаете своим кошкам дешевый ментай?
- У меня маленькая пенсия, понимаете?
«Блаженны люди, уподобившиеся смиренной земле, которая, хотя все её попирают, всех носит с любовью и питает с нежностью, как добрая мать, давшая нам вещество для нашей плоти при нашем сотворении».
- Гав-гав-гав!
- Шкр-шкр-шкр!
- Зоя Павловна, а вы?..
«ААААААА!» - кричу я про себя, забираю книгу и ухожу на другую отдалённую лавку.
«Блаженны люди, уподобившиеся смиренной земле, которая, хотя все её попирают, всех носит с любовью и питает с нежностью, как добрая мать, давшая нам вещество для нашей плоти при нашем сотворении»… «Шкр-шкр»… «Я и говорю своему Петьке, что если он не сядет за уроки, то я всё расскажу его родителям, и они его в шею в пионерлагерь отошлют вместо Кубы!»
Оторвал свой измученный глаз от книги: пришли! Все вместе! Узбекистанка метет, старушки разговаривают! Пришли, ребята!
«Блаженны люди, уподобившиеся смиренной земле, которая, хотя все её попирают, всех носит с любовью и питает с нежностью, как добрая мать, давшая нам вещество для нашей плоти при нашем сотворении».
Схлопнул книгу: я не готов к такому подвигу, потому что я еще очень слаб душой. Заорал: «Аааааа! Все отсюда вон! Все вон отсюда!»
Даже собаки притихли. Вот, кстати, удивительно, откуда в таких маленьких тварях столько гавканья? Ходит – едва держится! А непрестанно 24 часа в сутки исходит гавканьем и лаем! Про бабушек уже и не спрашиваю.
Собрал манатки, пошел, думаю, в лес! В лесу никого не будет: я, книга и дрозды чирикают! Пошел.
Сел. «Блаженны люди, уподобившиеся смиренной земле, которая, хотя все её попирают, всех носит с любовью и питает с нежностью, как добрая мать, давшая нам вещество для нашей плоти при нашем сотворении».
«Вера Афанасьевна, а как вы закрашиваете седой волос? Ведь не хной?»
«А-а-а!» Они, ну, другие, конечно, но пришли! И эти собаки! И эти люди! И эта хна! Бросился бежать, гляжу: дворник-узбек с метлою. «Шкваркай, добрый человек! Пожалуйста, шкваркай! Лучше ты!»
- Шкр, шкр, шкр….
Если в человеке нет смирения, то он его в книжке никогда не прочитает. Это такое «дважды два», это закон такой.
Простите меня.
Понурился, конечно. Пошел домой. Прихожу – банку Хуча взял лимонового, выпил ею всю, пока из гастронома шел. Только дверь ключами открыл – моя благоверная на работу уходит-выходит. Все потроха, что были – все сдал. Открыл рот заикнуться: а она мне по шее: на!
«Блаженны люди, уподобившиеся смиренной земле, которая, хотя все её попирают, всех носит с любовью и питает с нежностью, как добрая мать, давшая нам вещество для нашей плоти при нашем сотворении».
И почему я так не умею? За что мне всё это? Может, ребята, кто из вас умеет? Вы мне скажите, пожалуйста! |
|
|
| *** |
[Янв. 24, 2009|12:32 am] |
- Папочка, давай соберем корабль?
Мы только что пришли с Ванечкой из детского сада – я его привел. Ну, разделись, там, помыли руки, вот он и говорит:
- Папочка, давай соберем корабль?
Корабль ему на Новый год подарила бабушка, моя теща. Конструкторный такой корабль из мелких пятьсот сорока семи деталек и штучек. Притом, корабль выходит огромный, трехмачтовый, с парусами.
- Давай, - ответил я.
Высыпали детали на пол. Внушительная такая вышла куча из мельчайших каких-то ерундовин, штучек-дрючек, палочек и прочего. Развернули инструкцию. Инструкция, ребята, впрочем, как и всегда, оказалась бесчеловечна. Точнее антропофагийна. А я же целый день ещё и перед монитором проработал, да и так слепой.
Полез в загажник, нашел старые запасные для меня очки, нацепил обе пары сразу, задумался.
- Ты похож на Знайку, - сказал удивленно Ваня.
- Знайка, милый, носил одни очки.
- Да, знаю…
Стали собирать. Через полчаса что-то сдвинулось с мертвой точки: киль стал обрастать какими-то приспособлениями, я почувствовал себя на судоверфи. Глаза нестерпимо болели. Но Ваня сказал:
- Папа, а давай всё это дело обратно в коробку высыпем?
- Не, сынок. Куда теперь высыпать? Видишь – у нас получается!
- Я устал, папочка.
- Ну, ты пойди пока поиграй, я скоро.
И ведь не бросишь – зло разобрало.
В течение последовавших за сим четырех с половиной часов я с отекшими ногами, ломящей поясницей и вытекающими отовсюду глазами ползал по полу, и чах, как кащей. Ну, над детальками.
Успела прийти мама. Ванечка что-то делал, уже не помню, я даже что-то ел, что мне подносили…
Глубоко заполночь, когда все уже спали, и квартира сделалась темной и тихой, я закончил.
Посмотрел на этот невъебенный корабль, встал, шатаясь, пошел на кухню попить воды и выкурить сигаретку-другую. Не включая света, я смотрел сверху в окно на опустевшую поликлинику с черными окошками и думал. Думал обо всяком, конечно. О судьбах мира, о Ванечке, о моей Наташеньке. И только об одной вещи я совершенно не думал, я был в ней просто и твердо уверен, я знал: я назову этот корабль: «Сукаблядь». |
|
|
| * * * |
[Дек. 16, 2008|12:19 pm] |
Разборчивая строгая зима
Не хочет очищать наш мир позорный.
Бушует где-то кризис и чума,
А я сижу уютно на «Планерной».
Собака спит и чавкает во сне,
И лапами елозит бестолково,
Зато не лезет цацкаться ко мне –
Во все мои покровы и альковы.
Пошевелюсь, и сразу тормоза
Срывает, как на тачке от Версаче:
Безумные влюбленные глаза
И жадное дыхание собачье… |
|
|
| Страх и ужас в Вазастане |
[Дек. 16, 2008|12:07 pm] |
(из материалов для частотного словаря детской жизни)
…С него мигом слетел всякий сон, ему было так страшно, что по спине забегали мурашки.
О, до чего ж страшно! Малыш придвинулся как можно ближе к Карлсону.
Малыш посмотрел на него с испугом.
Малыш испуганно вскрикнул и отскочил.
- Осторожно! Мои рыбки! - крикнул Малыш; он испугался, что Карлсон нечаянно проглотит несколько рыбок.
Как раз в этот момент Малыш услышал, что кто-то поднимается по лестнице, и подскочил от испуга.
Малыш испугался и хотел было пройти дальше, но вместе с тем что-то притягивало его именно к этой скамейке.
Малыш страшно испугался, когда понял, что происходит.
Малыш испугался, подумав, что Карлсон не сумеет остановиться, когда добежит до края.
Малыш тоже очень испугался, но он не мог убраться восвояси и поэтому, притаившись, сидел под столом.
Малыш быстро прикрыл его крышкой. Потом он испуганно посмотрел на тех двоих, которые все еще стояли в дверях…
- А ты в самом деле захотел с ней встретиться? - испуганно спросил Малыш.
Едва он успел все это сказать, как Малыш вздрогнул от испуга, потому что услышал за дверью шаги фрекен Бок.
У нее было несколько подбородков и такие злющие глаза, что Малыш поначалу даже испугался.
Малыш затрепетал, как пойманная рыбка, так он испугался, хотя ждал ее и знал, что она сейчас придет.
Но Малыш в испуге кинулся к фрекен Бок.
Малыш с испугом глядел на нее - что это с ней такое?
Как раз в этот момент у окна что-то так звякнуло, что они оба вздрогнули от испуга.
- Что ты задумал? - с испугом спросил Малыш.
Малыш испугался.
- Тише! А то сюда придут Филле и Рулле.
Малыш испугался:
- Довольно, Карлсон, не надо... ну, не надо!
- А если придут Филле и Рулле, что мне тогда делать? - спросил Малыш испуганно.
- А как? - с испугом спросил Малыш.
- Он видел тебя? - с испугом спросил Малыш. - Он лег в постель?
Малыш пробормотал в испуге:
- Может, это гном?
- Послушай, Карлсон, - сказал Малыш с испугом, - нельзя, чтобы дядя Юлиус видел, что ты летаешь!
Но тут Малыш увидел, что Карлсон нащупывает кнопку на животе, и до смерти испугался, что в последнюю минуту все выяснится.
- Нет, Карлсон... нет, не надо, - шептал ему в тревоге Малыш.
- Стой! - крикнул Малыш и тоже лег на подоконник. – Не надо, Карлсон, не надо! - молил он испуганно.
- Что ты натворил, Карлсон! - крикнул он в испуге.
Малыш испугался, что фрекен Бок захочет убить Карлсона - во всяком случае, вид у нее был такой.
Малыш страшно перепугался.
Малыш так испугался, что едва смог дух перевести.
Малыш затрепетал, как пойманная рыбка, так он испугался.
Малыш разом и испугался, и рассердился, и огорчился.
Ужас охватил Малыша.
Карлсон храпел громко и зловеще. Малыш пришел от этого в ужас и подумал: "Зря он так. Они нас обнаружат".
- Ну что ты, Карлсон! - ужаснулся Малыш.
Вместе с этим он обнаружил, к великому своему ужасу, что звуки "грр-ах-грр-ах" совсем смолкли.
Но тут вдруг, к его великому ужасу, в прихожей раздался какой-то скрип.
- Ты что, не закрыл кран в ванной? - спросил он с ужасом.
- Ой, гляди, на что они похожи! - воскликнул Малыш в ужасе. - Они же совсем черные.
А Малыш в ужасе крикнул:
- Карлсон, Карлсон, лети назад с моей собакой!
"Королевский парк! - с ужасом подумал Малыш. – Туда Карлсону никак нельзя лететь.
Малыш прямо застыл от ужаса.
Вдруг Малышу пришла в голову мысль, которая его встревожила.
Его очень тревожило, что с Карлсоном, и он неслышно прокрался на кухню.
Но все же Малыш встревожился.
Малыш встревожился еще больше.
Малыш встревожился еще больше.
Малыш еще больше встревожился.
Малыш еще больше встревожился, но Карлсон похлопал его по щеке, чтобы ободрить.
- Нет, Карлсон... нет, не надо, - шептал ему в тревоге Малыш.
- Послушай, что ты там делаешь? - с тревогой спросил Малыш.
- Может, это они за мной? - с тревогой спросил Малыш.
- Разыграешь... это как? - с тревогой спросил Малыш.
- Зачем? - с тревогой спросил Малыш.
- Ты что, даже и помогать мне не будешь? - с тревогой спросил Малыш.
"Неужели Карлсон больше никогда не прилетит?" - с тревогой подумал Малыш.
- А вдруг ты меня уронишь? - сказал он с тревогой.
- Уж не знаю, как все это получится, - с тревогой сказал Малыш.
А Малыш с тревогой глядел вниз, потому что из многих окон стали высовываться головы
Малышу передалась ее тревога.
Малыш тревожно посмотрел на дядю Юлиуса.
Малыш был всем этим очень встревожен.
Все это было замечательно. И все же Малышу было тревожно.
Малыш стоял не шелохнувшись и ждал, что будет дальше. У него просто дух захватило от волнения и по спине побежали мурашки. |
|
|
| *** |
[Дек. 16, 2008|12:01 pm] |
Мой дедушка Виктор Петрович, он умер в 87-ом году, и на отпевании я украдкой положил ему в гроб пуговицу, пуговицу от своего пальто оторвал и положил, потому что очень его любил, мой дедушка как-то говорил: «Вот бы, Вовка (это мой папа), вот бы, Вовка, работать мне в Союзпечати! Сидел бы я, Вовка, газеты бы продавал. Ну, и читал бы их, конечно. Целый бы день сидел и читал бы целый день!» Мой дедушка был летчиком, боевым офицером, несколько раз бомбил Берлин. Его летная куртка, в которой он бомбил Берлин, хранится у меня в шкафу до сих пор, и иногда я ее надеваю и хожу на улицу. Раньше ходил.
Мой дедушка был очень похож на того Макарыча из «В бой идут одни старики», точности такой же он был и внешне, и внутри такой же был. После же войны он с семьей жил и работал в Жуковском на аэродроме в тех.обеспечении самолетов. Самолет Ту-2 они придумали вместе с Туполевым на пару. И даже сохранилась грамота – или как там ее? – в общем, бумага.
И почти всякий раз, уезжая на службу, он говорил: «Вот бы, Вовка (это мой папа), вот бы, Вовка, работать мне в Союзпечати! Сидел бы я, Вовка, газеты бы продавал. Ну, и читал бы их, конечно. Целый бы день сидел и читал бы целый день!» А ещё он говорил: «Кому «Отдых», а кому – «Томилино»…», уезжая на работу на аэродром. Это такие станции по Казанской железной дороге, если кто, ребят, не знает.
Потом у него случился рак горла, и его комиссовали майором. Положили в госпиталь. Вырезать горло, как потом, например, через сколько-то лет Венедикту Ерофееву вырезали, он отказался, зато бросил курить. Пришлось. Тогда их – всех летчиков из палаты с раком – решили облучать радиацией. И стали облучать. Умерли все, кроме дедушки.
В столовую, а столовые, конечно, в госпиталях общие, вместе с военными ходила и прекрасная некоторая девушка. Все за ней, конечно, ухаживали, кормили конфетами и печеньем, уступали свои стулья. Доходило до драк.
Однажды она пропала – не пришла к завтраку, а потом и к обеду, и к ужину не пришла. Мой дедушка пошел к зав.отделением спросить.
- Куда пропала наша Людочка?
- Мы её выписали, домой поехала, к мужу.
- Простите, а что у нее было?
- Сифилис.
- Сифилис!?!?
- Сифилис.
- Господи!..
- Ну, не рак же!
И мой дедушка пошел, слегка посрамлен, восвояси в палату и на очередное облучение.
Все умерли, но рак из горла дедушки никуда не делся, только стал статичным, законсервированным (я не знаю, как это называется на медицинском языке), не растущим, но и ничуть не убывающим…
Его выписали с назиданием: «Майор, тебе осталось три года. Судя по тому, что ты один от радиации не умер – до пяти протянешь, раз здоровье позволяет».
«Служу Советскому Союзу!» – ответил дедушка и поехал домой.
Приехал к моей молоденькой маме. Сразу, из госпиталя приехал. Папа тогда был на службе, кажется, уже капитан, но, возможно, ещё старлей.
- Люсь! У меня рак. Мне жить осталось три года. Что мне делать? – спросил дедушка.
- Живите, пап. Сколько есть – то и живите.
- Да! Так и сделаю!
И прожил он ещё лет 20 или 25, я не могу сейчас точно посчитать. А, может, и все 30-ть. Он же нас и воспитал с моими братьями – папа-то всегда был в командировках. Нам так говорили и придумывали из Атласа СССР города наугад, куда наш папа «поехал в командировку».
Папа же всегда привозил из каждого «города» значки этого самого города с надписью, а я их вставлял в специальный поролоновый альбом. Значки доставляли со всего СССР военно-транспортными рейсами знакомые пилоты. Или с какой другой оказией – тоже доставляли в часть. Доставляли же скопом, про запас, для всех. Сразу штук сто, например, прибудет из Куйбышева, пятьдесят из Новосибирска, и дальше по мелочи – а чего их везти? – в пакетик насыпят первый и второй пилоты, и в карман положат.
Офицеры потом приходили в ленинский уголок, выбирали для своих детей: в какой бы ещё город полететь в командировку? «Ой, нет! Моя Машка не обрадуется! Я в Куйбышев уже раз десять летал!! Семеныч! Давай махнемся! Я тебе Куйбышев, а ты мне, ну не знаю, ну дай хоть вон тот Даугавпилс, а?» И менялись как в школе…
Мой папа, как и дедушка, был летчик, боевой офицер. И где он только не воевал. Но это я в другой раз расскажу как-нибудь, если, кстати, уже не рассказывал: мой журнал очень длинный, ему перевалило за пять лет, и я начал уже забывать, что я писал, а что пока нет. Но – не суть.
И мой дедушка говорил моему папе, папа только что вернулся из очередного «Семипалатинска» или, там, не знаю, «Мурманска», и они с дедом Ерофеича на кухне непременно открывали, выслав маму и бабушку прочь, к детям, мой дедушка говорил папе – а мы подслушивали с Витькой – говорил: «Вот бы, Вовка (это мой папа), вот бы, Вовка, работать мне в Союзпечати! Сидел бы я, Вовка, газеты бы продавал. Ну, и читал бы их, конечно. Целый бы день сидел и читал бы целый день!»
У дедушки были искусственные усы. Он их от нас прятал, но мы иногда находили.
Дедушка надевал усы и ехал через всю Москву на другой конец города на литургию. Его там никто не узнавал, конечно. И он так свыкался с этими усами, что иногда приезжал к бабушке, забыв их снять. Зинка, моя бабушка Зина, пугалась насмерть, визжала, когда он открывал ключом дверь и входил в прихожую в иссиня черных усах, лысый, толстый и в усах, и кричала на него: «Витька!!! А-а-а-а!»
Прошло уже херова туча лет. Даже не с тех пор, когда это было, а с тех пор, когда мне это рассказывали. А сегодня веду Ванечку в сад с утра – там темно-темно на улице. Ваня к моей ноге прижимается и говорит: «Папа, куда ты меня ночью ведешь?» Говорит и боится. Я ему говорю: «Ванечка, милый! Не бойся! Просто сейчас зима, поэтому утром тоже бывает ночь. А сейчас – утро!» – «А-а-а, - сказал Ваня, - а когда будет светло?» – «Летом, Ванечка, летом», – ответил я. Потом помолчал и сказал ещё вот так: «Вот бы, Ванечка, вот бы работать бы мне в Союзпечати! Сидел бы я, Ванюша, газеты бы продавал себе, продавал. Ну, и читал бы их, конечно. Целый бы день сидел и читал! Целый бы день!»
Такие дела, ребята. Поклон. |
|
|
| *** |
[Май. 27, 2008|05:23 pm] |
Значит, мне вчера жена говорит, раз у тебя выходные, возьми вот эти три с половиной тысячи и ступай завтра, как Ваню отведешь в садик, в сберегательную кассу за квартиру платить. Я послушался. Только говорю: милая, а там сдача будет? Мне сдача нужна очень – зарплату-то мне ещё неизвестно когда заплатят, а то и вовсе в середине июня, числа семнадцатого. А она, душенька, говорит: а как же? Тут тебе и за квартиру заплатить квартплату денег хватит, и тебе на жизнь останется, конечно. На неделю.
Ура, возликовал я, ура.
И пошел в сберегательную кассу сегодня. Стоял в очереди в приподнятых душевных состояниях, легкомысленно насвистывал пасхальную стихиру, был развязан с пожилыми, шутил.
Однако, как только я выплатил по жировкам необходимое и алчно вперился в обещанную женой сдачу, меня постигло глубокое разочарование. Жена уделила мне на неделю семнадцать рублей сорок три копейки. И это не ошибка. «И это не ошибка», - заверила меня кассир-операционист, премило улыбаясь. Между прочим, симпатичная девушка в декольте и со вселенской печалью между аккуратных тоненьких бровей.
И тотчас, как по мановению волшебной палки, меня тоже обуяла вселенская печаль. Безо всяких сомнений, я смогу прожить одну неделю на семнадцать рублей сорок три копейки, однако я накануне взалкал себе ботинки – сейчас же я хожу в зимних, и ноги там у меня томятся. И это – не считая грядущих поездок в Лавру, каждая из которых, по стоимости проезда, в четыре с небольшим раза превышает указанную наделенную сумму.
И вот что я подумал, ребята. Я шел к своим статьям и вдруг и сразу подумал:
Необходимо как-то поменяться и стать крайне добрым субъектом. Иначе с моим-то рылом, да без доброты – только в калашный ряд и идти. Там ждут.
И засвистели сразу над моей башкой всевозможные птички, небо очистилось и стало светить лучами, прохожие тотчас разулыбались и стали тайно мне подмигивать и подэкивокивать, стали дружелюбны и лицеприятны. Каждый норовил мне шепнуть: ху*ня, Саша, ху*ня! Каждый задорно хохотал и хлопал себя по бедрам.
И тут я разозлился, очень сильно разозлился, и всё сразу стало как прежде, как всегда: Обыдоша мя телцы мнози, юнцы тучнии одержаша мя; отверзоша на мя уста своя, яко лев восхищаяй и рыкаяй. Яко вода излияхся, и разсыпашася вся кости моя; бысть сердце мое яко воск таяй посреде чрева моего. Изсше яко скудель крепость моя, и язык мой прильпе гортани моему, и в персть смерти свел мя eси. Яко обыдоша мя пси мнози, сонм лукавых одержаша мя; ископаша руце мои и нозе мои. Исчетоша вся кости моя; тии же смотриша и презреша мя. Разделиша ризы моя себе, и о oдежди моей меташа жребий. Ты же, Господи, не удали помощь твою от менe; на заступленiе мое вонми. Избави от oружия душу мою, и из руки песии eдинородную мою. Спаси мя от уст львовых, и от рог eдинорожь смирение мое…
Добрым быть не обязательно. Вот что обязательно – так это всех любить. А добрым – это как получится, да. Так мне подумалось. А теперь я уже и вовсе ничего не знаю, как пришел, оказался ни к чему пока не способен, сижу, думаю заварить себе чаю и обо всем ещё разок подумать.
Скоро, скоро уезжают мои родные Ванечка с Наташей. Останусь я тут в Москве один, стану рыдать и плакать, плакать и рыдать из-за скуки и тоски по ним, по моим хорошим ребятам. Тут-то и пригодятся мне мои семнадцать рублей сорок три копейки – ей-ей пригодятся! И прочее, и прочее…
В основном, такие дела. |
|
|
| *** |
[Апр. 19, 2007|03:18 am] |
На верхних рядах, одиноко,
зритель рукоплескал.
Ах как ему было плохо
только актеришко знал.
Актеришко был папаша
он спел и сыграл не в такт
в душе его была каша.
Все в этот день было не так.
А ведь он хотел как лучше
и сына сюда пригласил,
а вышло что нету хуже
и старик совсем поседел.
Он встал посреди помостков
и голос сорвался его
лицо он спрятал в ладонях,
и смерть сразила его.
Вот так и мы все мечтаем,
что нас и полюбят-поймут
но все это не наступает
и где ты - душевный уют?
В душе одна только слякоть
и пусто - рыдай не рыдай.
О злое молчание зрителя!
Тебе только шансов дай. |
|
|
| ЦАРИЦА ПОЦЕЛУЕВ |
[Апр. 10, 2007|01:39 am] |
"... Воины, как перед тем юноши, обступили Мафальду и жаждали
ее обьятий. Но так как они были грубые люди и не могли
соблюдать очереди, как делали это учтивые и скромные юноши
того города, хорошо воспитанные их благородными родителями, то
они разодрались, и пока один из них обнимал Мафальду, другие
пускали в ход оружие, чтобы решить силою меча, кто должен
насладиться несравненными прелестями Мафальды..."
Ф.Сологуб "Царица поцелуев"
А у нас это было иначе. Я уже был в Казахстане, можно сказать,
дослуживал, как пришли к нам в батальон две малолетки. Их отвели за
казармы, поставили там большую походную палатку, дали им водки, ну
и пошло... Полдня шли туда воины один за одним. Не дрались, кстати,
и очередь соблюдали. Поддался общему настроению и я. Да и нельзя
было отказываться - старший призыв, положено. Первое что я увидел,
войдя в палатку, был чей-то зад, вздыбленный над тихо хрипящею
девкой.
Рядом лежала голая ее товарка и ненасытно курила. Я подошел,
было, но как посмотрел на шинель, служившую ложем любви, сколько
всего там налито...
Побледнело лицо мое, сжались губы. Я взял неистовую Мафальду
на руки и отнес далеко-далеко. Впрочем, нет. Я допил водку,
погладил ее грудь и сказал:
- Ванны здесь, конечно же, нет. но ты хоть в кусты отойди.
Она поднялась с шинели и, сев на корточки, за палаткой, излила
из себя страсть наших воинов. Ветер трепал ее волосы, она была вся
в мурашках от холода. С другой стороны палатки уже волновались мои
сослуживцы, а я держал ее за руку и говорил:
- Может ты хочешь уйти?
- Да я уж и не могу... И Ирка там.
Взявшись за руки вошли мы в палатку, где я узнал, что зовут ее
Леной и назначил встречу.
Конечно, она знала, что я не смог бы увести ее оттуда при всем
желании. Да и я это знал, но дело не в этом.
А дело в том, что вечером они пришли обе.
В красивых платьях. Принесли фрукты.
Я узнал в каком они классе, что читают, как учатся. Мы много
смеялись, я говорил о Москве, о своем любимом Тушино. Рассказывал
им анекдоты, читал стихи. Потом мы устроили пиршество.
Все у нас было хорошо, не было лишь поцелуев.
Хотя - вру.
Уходя, Лена чуть задержалась и поцеловала. Поцеловала мне
руку.
Больше они не появлялись, зато писали мне письма.
Каждая по отдельности. И каждая писала стихи.
Причем у Иры стихи были лучше. |
|
|
| * * * |
[Мар. 8, 2007|04:10 pm] |
Уже светло, но нет еще машин.
И можно обойти пешком весь город.
Гуляют вдоль киосков алкаши,
Осуществляя утренние сборы.
Вот скоро на бутылку соберут
И им Москва покажется красива.
Они идут. А значит - не умрут.
И я иду с бутылочкою пива. |
|
|
| *** |
[Янв. 11, 2007|03:55 pm] |
Однажды у меня на севере так вышло: я всё лето телят пас. Много их было – голов семьдесят-восемьдесят. Такие маленькие, красивые – рогов ещё нет, только шишки на лбу, а уже, сволочи, бодаются. Смешно так. Подберутся сзади и лбом мне в спину тычутся. Да и с ног свалить могут, если прозеваешь. Только как их прозеваешь, они же маленькие и глупые – их всех видно. Ну, дети, они и есть дети. В общем, красивые, замечательные телята, да.
А под конец августа, август как раз закончился – бычков от телок отделили (я сам же их и отгонял, сволочь я) и на бойню повезли. Одного-двух только оставили, которые шустрые самые, для племенных дел всяких, ага. Ну, а телок – всех, разумеется, оставили. А остальных погрузили в кузов грузовика – знаете, небось, ребят, такие, с высокими бортами деревянными. Ну, вот. И повезли в соседнее село Ляхово – там бойня была. А ехать через тайгу ж надо. Немного, километров десять, но через тайгу.
Вот повезли. Они волнуются, чувствуют ведь, сволочи, грустят даже – сам видел, когда борта закрывал. Грустят и мукают так жалко-жалко. Ну, ладно, повезли.
Я домой пошел на повети плакать – я ж сам пацан ещё был, а их повезли. И всё.
А потом на утро я в телятник пришел на службу как всегда, а водила рассказывает: как в лес-то в тот въехали, бычки те замолчали, мукать перестали, а только – хуяк! – и вынесли задний борт лбами своими, безрогими ж ещё, а так больно ведь, лбам-то голыми! Ан вынесли и попрыгали все с машины в лес. Попрыгали и разбежались. А они, ребят, так бегают – хуй поймаешь! Ну, вот.
Я обрадовался очень-очень! Даже перекрестился тайком у чайной бочки – она высокая, не видно никому. Зашел за неё и, пацан же ещё сам, перекрестился. А чайная бочка – это такая штука высокая, где телятам чай заваривают – силос кипятком заливаешь, стоит он полчаса-час, остывает, а потом и давать можно – очень им нравился, телятам-то, чай этот.
Ловили их, ловили двумя деревнями – хуй-на-нэ! А через три дня, или четыре – не помню, вернулась половина под утро к дверям. Половину звери съели, а половина – вышла. Такие дела, да. Тогда мы с тетей Ниной самых любимых троих оставили, а остальных таки в забой – колхоз ведь, куда деваться!? А этих троих на «ёбырей» записали, как тетя Нина говорила. Сохранили, да. Клёвые они. На следующий год приезжал – такие туши вымахали! Рога, как, не знаю, как у архара, блядь, какого-нибудь. И злые стали. Ко мне. Так я ж их, выходит, сдал – всё правильно! Очень их понимаю. А остальные – в тушенке. Может, кому из вас, ребят, и попадется когда. Попадутся мои – привет передавайте.
Такие дела. |
|
|
| *Мой алкоголь* |
[Дек. 7, 2006|12:33 pm] |
***
А продавщица вдруг, ни с того, ни с сего, спросила у меня:
- А тебе не надоело ли?
- Что, - спрашиваю, - не надоело?
Она говорит:
- Ну, вот, ты же каждый день с утра, около девяти часов утра, приходишь ко мне сюда и покупаешь джин-тоник!
- А-а-а, - отвечаю, - нет! Знаете, пока не надоело…
- А ты только представь, как сейчас себя чувствует твоя печень!
Я у неё спросил:
- Простите, как вас зовут?
Она сказала:
- Меня зовут Анна Николавна.
- Слушайте, - говорю, - Анна Николаевна, поверьте мне! Более того, я вас со всей серьезностью уверяю: моя печень сейчас чувствует себя намного лучше, чем я сам. И это – совершенная правда!
- Тогда, - сказала мне Анна Николаевна, - не покупай джин-тоник! Это – страшное говно! Купи лучше себе крепкого пива!
- Воздержусь, - ответил я.
- Ну, и мудак, - сказала мне Анна Николаевна, - а такой красивый мужчина… был…
И я не мог с этим не согласиться.
***
Однажды я видел женщину, которая захлебнулась до смерти своей блевотой. Конечно, она пила и всякое такое – это было видно по её отечному, почти бурому лицу, - но, всё-таки, она была женщина. Она, видимо, к ночи умерла и окоченела совершенно за ночь. Лежала она себе на бруствере у Комсомольской в схваченной морозом блевоте, блевота стала льдом, а я мимо как раз на работу ехал, с самого утра ехал. А какие-то шутники, не знаю, таксисты, там, или бомжи, содрали с неё штаны и трусы. И она лежала с ненатурально, очень сильно раздвинутыми ногами и заиндевевшей синей пиздой вверх, на которой снег уже не таял как с полночи. Мне стало так стыдно, мне стало так стыдно, что я снял с себя свитер из-под куртки, я-то всё равно не замерзну, и укрыл её, чтобы восьмичасовые потоки служащих и клерков мудацких не смотрели ей между ног.
Милиция потом приехала, и всё закончилось как всегда.
***
Однажды я шел на работу, купив себе банку джин-тоника. Маленькую банку, потому что на самые последние деньги. Я шел на работу и его, этот джин-тоник, с любовью экономил – прихлебывал едва-едва, только чтобы смочить нёбо. Потому что мне было жалко всё это сразу выпить. Ну, вот и шел.
И тут-то ко мне мужик и подошел. Нет, не наглый, совсем не наглый, хоть и обдерганный весь. Лохматый и добрый. Он подошел и говорит: «Прости, брат, дай мне хлебнуть! Подохну я сейчас, брат, в пизду!» А я смотрю: его сильно трусит, очень сильно: руки летают отдельно над головою, ноги согнуты и коленками друг о дружку стучат, глаза – как пупки, ввалились обратно в голову и выражают крайнюю мольбу, перегар даже уже не противный, а такой, спиртовой. «Щас ведь, - я подумал, - и правда помрет мужик!»
Да и отдал. «На, - говорю, - брат, выпей уж, похмелись, хер бы с ним! Всё равно всех денег не заработаешь!»
Выпил он ту баночку залпом, вздохнул, я ему сигарету дал – стоим. Отдышался мужик – блевать не стал, потому что жалко, и говорит:
- Слышь, зяма, как тебя звать-то?
- Александром, - отвечаю, - Сашей.
А он мне говорит:
- Хорошо, Сань! Я за тебя молиться теперь буду! Всегда! Пока не забуду!
- И тебе, - отвечаю, - спаси Господи!
И знаете, ребят, вот уже сколько времени прошло, а я всё ещё жив. И хоть кол мне на голове теши, хоть чего – ничего со мной не происходит! А сколько раз убить меня хотели, всякая гопота хотела – ни-ни! Всё мимо. Вот я и думаю: какая сильная у мужика молитва! Да-а-а-а. Раз такое дело…
***
Когда я наконец-таки открыл глаза, меня кто-то сильно обнимал за голову, а сама моя голова лежала на коленях, от которых пахло мочой и ещё какой-то гадостью. Кругом была ночь, и ничего не было видно. Я даже очки проебал, чтобы посмотреть, осмотреться. Я сказал: «Эй!»
Мою голову подняли, и я, привыкнув к темноте со сна, увидел, что я лежу на лавочке на коленях у сильно престарелой нищей, а она мою голову обнимает и гладит, гладит, гладит себе, не переставая. И молча.
Я сказал: «Привет!»
Она в ответ кивнула.
Я сказал: «Простите, это чего?»
А она ответила мне шепотом: «Болит? Ты, Сашенька, не волнуйся, я тебе спирта немного оставила!» И показала мне половину майонезной банки спирта. Не разведенного. Показала и извинилась: «Воды не нашла…»
Я сказал: «Милая женщина! Что это!?»
Она сказала: «Сашка, перестань пиздеть! Пей!» И как мама поднесла к моим губам ту банку. Я выдохнул, выпил, и стал понимать, что я лежу далеко от дома на лавке возле храма с женщиной, которая мне понравилась, когда я сюда случайно пришел, надеясь выпить в одиночестве водки. Потом, я вспомнил, что мы ходили к станции и продали мои часы. Продали и купили у какого-то хохла спирту. Спирта было много, и я, наконец, заснул…
Я спросил у женщины: «Простите, ведь ничего же не было?»
А она сказала: «Не было, не было! У меня сын такой же, как ты – как с тобой ебаться?»
И я сказал ей: «Спасибо!»
И пошел домой. А та женщина осталась сидеть на лавочке. Когда я обернулся, уже совсем далеко отошел, обернулся - она меня перекрестила.
Такие дела. |
|
|
| *** |
[Ноя. 29, 2006|11:35 am] |
Раньше небо было выше,
Дни длинней на пару лет,
Можно было плюнуть с крыши,
Закопать в земле секрет,
Можно было ждать простуды,
Чтобы в школу не идти.
А теперь мы все – паскуды!
Выросли, твою ети! |
|
|
| *** |
[Ноя. 13, 2006|07:20 pm] |
Однажды так вышло, что я из дому ушел. Поругались мы с женой на кухне, но тихонько, чтобы Ваню не разбудить, тихо-тихо поругались – даже записки иной раз, когда Ваня в кровати ворочался, друг другу гневные писали. А потом я оделся и ушел из дому.
А на улице тогда зима была – холодно, мёрзко, да ещё и идти некуда. Пошлялся туда-сюда, покурил. Потом думаю: замерзну! Хочешь, не хочешь: надо в лабаз идти! Иначе – умру в снегу, замерзну нахер, и меня собаки бездомные за ночь съедят к утру – и участковый не найдет!
Пошел же в лабаз, а там – хорошо, тепло, телевизор чего-то булькает, как электрический чайник, в подсобке там у них булькает-шумит, а народу – никого, и всё хорошо.
Сонные продавщицы стоят, на кассы сверху навалившись, а халатики свои – случай, посетитель пришел, - поглубже на груди запахивают и щурятся спросонья по злому: «и чё вам тут?»
Ну, вот. Спросил я тогда водки. Немного совсем, потому что у меня денег не было практически, но спросил – куда же мне деваться?
Отпустили мне стаканчик такой, пластмассовый, будто из-под йогурта – вот такой. «Без друзей» называется. Разумеется с водкой.
Расплатился я у них там и вышел в метель. А, ведь, а на улице-то – холод дикий, снег как пули швыряет, и всё прямо в лицо. Только и свистит. Что делать? Да ничего!
И пошел я к бойлерной – у бойлерной всегда кажется, будто теплей. Потому что сидишь и думаешь, что она тепло вырабатывает для всего микрорайона – круглосуточно! И сразу становится теплей. У меня – сразу от этого теплей становится!
Открыл я этот йогурт на лестнице пожарной у бойлерной подстанции и выпил его сразу – потому что глотка вымерзла и ничего не чувствует.
Закурил потом в кулак, чтоб не задуло, посмотрел из-под капюшона, как снежище метёт. А он, сука, не метёт, нет. Он, просто, как та электричка, которая мимо станции, бывает, едет – вот так он, снег этот ёбанный, проносится. Да ещё и свистит-гудит, будто и впрямь без остановки.
Сел я на ступеньку из железных таких прутьев, ну, вы, ребят, знаете, какие, которые у бойлерных только и бывают, капюшон посильнее натянул, сигарету последнюю оставшуюся прикурил с трудом – на таком-то ветру! – прикурил и подумал: куда ж мне идти?
Покурил сигарету, подумал ещё раз, глаза на секундочку, было, закрыл, а раскрыл – а тут уже и Суд Божий! И меня ж кричат-вызывают! Послюнил я бычок, о подошву притушил, в карман в куртку положил и пошел, чего ж теперь делать?
Ну, и пошел…. |
|
|
| (без темы) |
[Окт. 23, 2006|05:37 pm] |
Так неубрано на небе!
Тучи, серость, облака…
Подмывает: «Выпить мне бы!»,
Но не буду я пока.
В майке встретилась девица –
Видно твердые соски.
Как в ненастье не напиться?
Не напиться от тоски?!
В небе срач и захламлёно:
Тучи, серость, облака….
Мужики на лавке – вона!
Но не буду я пока.
Потому что на работу.
У Москвы четыре жопы:
Трех вокзалов и жены.
Я хочу и плачу чтобы
В мире не было войны. |
|
|
| * |
[Окт. 21, 2006|12:46 pm] |
Николаев, лихой человек
И Жидков, человек отмороженный
По Цветному бульвару идут,
Голубей колченогих пинают,
То девице бутылкой помашут,
Где младенцу покажут язык.
У Жидкова мясистые щёки,
Сам он розовый как революция.
Николаев же матово-бледен,
Пучеглаз как суровый террор.
Вот они в радикальных ботинках
Упражняются бешеным плясом
На полях этой родины утлой
Там, где лексусы кони стальные,
Там, где крошка-картошка растёт. |
|
|
| * * * |
[Июл. 29, 2006|01:28 am] |
Социальная карта пенсионера
Для проезда в метро и пр
Твоя социальная карта
Тебя уже нет а я катаюсь
Карточка для банкомата
Работает
Денег как грязи
Осталось 43 доллара
И мобильник
И электронная почта сволочь идет
Все идет все работает движется едет живет и жует
Кроме тебя |
|
|
| Здравствуй, Флорена |
[Июл. 24, 2006|07:38 pm] |
МК
Когда мне было 7 лет
Я тебя увидел впервые
На плакате рекламном Florena
В СССР тоже была реклама
Зарубежных товаров
Варшавский блок
И у нас в ванной комнате
С 1973 года
Висела Florena
И до сих пор висит
А когда я увидел тебя
Голую глупую пьяную
В ванной комнате
Я тихо сказал сам себе
Здравствуй, Флорена |
|
|
| *** |
[Июн. 14, 2006|02:47 pm] |
я рад, что мне не надо в магазин,
и вообще мне никуда не надо.
мои уехали, и я живу один:
бухаю, матерюсь, как хакамада,
хожу в трусах по дому и курю
везде, где только прима пожелает.
живу один – и слава октябрю!
вот, только женщины ужасно не хватает.
а так – нормально. |
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
| |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
vyselky